imageimageimageimageimageimageimageimageimageimage

Александр К.Иванов

РЫБНЫЙ  ДЕНЬ

Бабка Дуня – древний человек, долго жила при царе, полвека живет при советах, потому позабыла святки, а еще в городе не бывала, не слышала про вегетарианские, молочные, рыбные дни в тамошних столовках.

Одна у нее забота: пока сынок Кузьма пылит на своей полуторке за три-девять земель, за три десятка верст, аж на станцию Павлыш, а невестка Фрося управляется с хатой да мал-мала меньше Сашкой-Колькой-Вовкой, бабке Дуне выпадает служить добытчицей. В ее дни все средства хороши: наломать под передник кочанов «конского зуба», да выбрать молочной спелости; трусцой перебежать к лесополосе, подальше от глаз объездчика, и к обеду наварить пшенки.

В раннюю весну, при первой завязи на ветках и едва поднимающихся всходах, полем не прокормишься. Взамен Бог придумал святую Пасху.  Можно повязать голову еще родительницы церковным платочком, надеть давно обжитую рубашку, поди, ту самую, в которой счастливо родилась, сотворить постную мину на челе и губках в гармошку и зайти в притвор, как бы помолиться, хотя и «Отче наш» помнила не твердо. Вместо «Не вводи нас во искушение да избавь нас от лукавого», всякий раз требовала от Всевышнего: «Не вводи нас во искушение, не избавь нас от лукавого». Присутствие лукавого в ее дни помогало худо-бедно выжить.

После эдакой молитвы, бабка Дуня пятилась на паперть, замирала на часик-другой в ряду убогих,  ревниво косившихся на исправненькую попрошайку. Добрые люди и ей подавали, не миновали. Бывало ломоть калача, случалось – голые и слежавшиеся карамельки, желательно три конфетки, счетом по трем внучатам, а то и гривну-другую сребрениками сыпнут в подол. Коли прозвенит три и четыре подаяния, уже можно выходить из ряда убогих и калек, за оградой снимать темный платочек и гордо входить в сельмаг. Там можно накупить всего, чего душа пожелает. Самое сытное - бычки в черном томате да в железных баночках. И выбрать не ржавых, не с облезлой наклейкой, чтобы дома снять лощеную картинку и приклеить жеваным хлебом в красном углу, под иконой. И детям радость и себе утеха. Еще квасу купить в зачумленной бутылке, еще чего-нибудь городского, вкусненького, при удаче – серый брикет киселя или пряников, похожих на мыло.

Все такое бабка Дуня проделывает с большой оглядкой: упаси Боже, увидит сынок Кузьма, заругает в сотый раз.

В зеленый, распустившийся почками день, в чистый четверг чистое везение.За сельмагом, у тыльной дощатой стены отхожего места, на залитом глеем вишневом суке висит торба из куска бредня. А в ней играют искорками на солнышке чешуйки рыбок. Тощие, куцинькие рыбешки, плотва ли, щурята или красноперки, а лучше, если там караси – мелочь, но висит и бесхозная. Бабка Дуня – женщина с царем в голове, знает, что сами рыбешки сюда не пришли, что хозяин за дощатником горюет по нужде. Но лукавый вводит во искушение и устоять против него может только ангел или партиец. Трижды обошла и старую вишню и отхожий клозет, - рыбак оказал себя мужиком крепкого норова, орлом сидел долго,- и совсем уйти у старухи не хватило правды. Рыбины-то три, аккурат по счету внучат.

Так и принесла добычу в дом. Кинула на стол:

- Скоблить буду, поджаривать! – празднично огласила домочадцам.

И тут беда: сынок Кузьма на пороге!

- Ты чё, родуля, не поехал? – без голоса спросила добытчица.

- А вы, мама, где это обзавелись уловом? Путина, что ли?

- А там же, где и ты, бывает, в верховьях Ингульца.

- И выловили прямо с бреденьком?

- А то ж!

И совсем уж по хозяйски да по обидному сердцу заявил сынок:

- Не срамите меня, мама. Занесите, где взяли.

Что тут скажешь, кормилец и порядочный на все село работник этот сын Кузьма, и глава всей семьи. Побитой дворняжкой бабка Дуня сняла со стола дырявую торбу с несбывшейся снедью и понесла за дверь. Только и осталось, что запах свежего улова.

И на святую Пасху и на проводки в хате было сытно. Кузьма принес заработок и паек, Ефросинья с открытым сердцем радовалась:

- Не будь батькиного заработка да пайка, померли бы мы с голоду еще с сорок шестого-седьмого годов. И вас, Саша с Колей да Володей на свете не было бы. – И чисто так, святочно улыбалась.

У малышей настроение поднималось к выходному дню отца:

- Вот заведет папка мотоцикл, да поедем по Ингульцу, да своим крохотным бреденьком зайдем против течения. Папка на глубине, Сашка с берега, а Колюня пойдет в камыши шуметь да выгонять красноперку!

Все радовались в сладком ожидании. Только Кузьма, как приходил с работы, так первым словом и спрашивал:

- А что это у вас в хате смердит?

Так было два и три захода. Наконец, Ефросинья принялась осматривать все закутки. Нескоро нашла беду; плохо только, что в присутствии хозяина.

- Господи! Кузя, ты поглянь! – и хохотала молодица, будто ее щекотали, или она шалила со своими здоровенькими и сытыми «хлопчаками».

- А что там?

А там, за стареньким шкафом, уже прилипшие к стенке, торчали и разливали аромат три давно украденные рыбешки в куске бредня.

Не смогла, не хватило душевных сил у бабки Дуни вернуть неведомому владельцу его съестной товар. Все тот же лукавый руководил старухой в эдакое несытое время…

Рыбный день дорогой кормилице не удался, но память о ее доброте и невинных стараниях осталась навеки. Много она делала не так, как писал Моисей в заповедях, не как требовал Кодекс строителей коммунизма, однако

- праведницей была, без которой и граду несть стояния.

Потому и жила до девяноста шести лет. И умерла только тогда, когда сама на то согласилась. Нарядилась по своему усмотрению и по своим возможностям, во дворе встретила сына с работы.

- Буду я помирать, сынок. Тебя ждала…

Поверить было трудно: старенькая мать, но ведь на ногах, чопорная, величаво спокойная.

Однако пошла на свой вечный одр, легла, православно сложила руки и отошла на небо. Царствие ей Божие и земля пухом…