imageimageimageimageimageimageimageimageimageimage

Александр К. Иванов

ПРОФЕССОР  НА  ВСЮ  ГУБУ

«Хорошо в деревне летом!» - поется в незатейливой слободской песенке. Я и не предполагал, что  до такой степени хорошо!

Собираясь на пенсию, я упаковал свои публикации-диссертации, гитары и баяныи навестил коллег по многолетнему преподавательскому труду. Каждого попросил не забывать меня в «в глуши, в деревне», где «все вам скушно», от Онегина до наших дней, и поехал в Дикую степь, в овраги с ягилем и занесенными Бог весть откуда лиственницами и хвоями. Я опрометью купил хатенку-пятистенок на хуторе с фольклорным  именем Губа, и десятину земли - нечистый знает, с какими задумками. Поживу в тихом уединении. Не при моих приятелях-музыкантах  будь сказано, мне поднадоела и их вечная колотня в рассуждении карьеры и почетных званий и мои старания держаться на плаву в городе.  А еще я уверен был, что редкий гость потревожит меня на окраине ойкумены, в далеком хуторе с неполной дюжиной хижин. Розвернусь на всю губу!

С утра в небе стоял жаворонок, в ветвях громозились сороки, за забором пробегал бродячий пес с подгнившими ушами, крестьяне надежно окунулись в свои огороды. Можно забыться и наконец-то сесть за «Воспоминания маэстро», как я озаглавил свои суровые музыкальные записки.

В пречудный субботний вечер, когда Всевышний взял меня под локоть и привел к письменному столу, вложил в десницу перо  (в моем воспаленном воображении – гусиное)в окошко постучали. Для городского обывателя стук в окошко – нонсенс, как выразился бы мой ректор. Но в этой полугиперборейской культуре – в порядке вещей.

 За кустом дерезы стоял мохнатый старик в толстом жилете наизнанку и такими обвислыми ушами, что я вспомнил шелудивого пса, пробегавшего у моего плетня утром.

- Вы правда профессор? – спросил хуторянин глухо и виновато.

- Разумеется, - переняв его смущение, прогудел я.

- Вот вы то нам и поможете.

- С удовольствием. - Я обрадовался тому, что у черта на куличках встретил спрос на високо квалифицированного музыканта.

- У кума Живоры беда. Марта никак не может растелиться…

Я настолько не мог увязать проблемы современной эстрадной музыки и борьбу за поголовье крупного рогатого скота, что из всего запаса слов старого преподавателя выдавил лишь одно. И повторил его трижды:

- Сейчас… сейчас… сейчас…

Чуть ли не за руку старик потащил меня через яр.

По дороге, под встречным ветерком я приходил в себя, пробовал возразить:

- Тут… ветеринар нужен… хотя бы фельдшер…

Дедуля топал впереди и, не оборачиваясь, пробубнел:

- Вы же профессор, повыше будет.

Я хотел настоять на своем, но тут нас догнала длиннополая и с хлебом в руке старуха и закричала курицей:

- На сыр да на масло!

Я понял, что по хутору пошел праздник прибавления стада и мой отказ почтут за роковое оскорбление. Мы, уже малым кодлом свернули  к сараю у плетня.

Пологи у Марты были тяжелыми. Пегая коровка то ложилась, то вставала на все четыре. Показались, откуда следует показываться на свет Божий, две куценькие ножки с мокрыми копытцами и половина головки в тонкой плеве. Крестьяне окружили страдалицу, дружно оглядывались на меня и гудели:

- Ну же, ну! Пропадет Марта…

- А что ну? – гнусавил я и, на всякий случай, прятал руки за спину.

- Тяни же, профессор! Тебя же всему учили…

Это была летаргия, сомнамбула, лунатизм – черт те что, во всяком случае, со мной впервые.  Я ухватился за крохотные копытца, потащил.

- Да не оторви место! – командовала бабка-клуша.

Что такое «место» я узнал позже, уже за чаркой самогона. Это та самая плева, в которой выходит малец. А теперь я тащил, скользили пальцы, но помимо моей воли перехватывали головку…

- Тепер отходи! – командовал кум Живора, со всем миром переходя со мной  «на ты», и я, пятясь и смахивая пот со лба липкими, слегка окровавленными ладонями, философски подумал: «Только в общем труде и в общих страхах люди по-родственному сближаются».

Странно, корова родила стоя. Мордочкою и передними ножками тощий бычок рухнул с метровой высоты – и никто за моей спиной не ахнул, только кривой Назар извлек из свого лексикона близлежащее выражение:

- Отуда к едрене фене!

Еще двадцать минут спустя, теленок трудно вздыбился на раскоряченные ножки, качаясь, поплелся к вымени и живо затолкал мамку снизу вверх. Откуда силы?

Эти силы оценили мои новые земляки. Оглядев мускулистую, с трудовой мозолью, фигуру, они возмечтали увидеть бычка столь же крепким – и безо всяких экивоков назвали его моим именем – Сашко.

Неделю спустя, в полночь, две соседки церемонно разбудили меня и пригласили напугать дикого хряка, который пришел из перелеска, сломал сажик и пристает к их свиноматке. Назавтра землемер из района, не знаю, по чьему совету, пришел ко мне с саженью и попросил подменить его на денек, так как ему следует быть на свадьбе у дочери местного депутата. На храмовый праздник молодухи вытащили меня из-за творческого стола для того, чтобы я растащил парубков, не поделивших красавицу. Начался сезон убоя живности, и мне пришлось, вместе с коротышкой-поляком, беловать туши, вернее, подсвечивать резнику керосиновой лампой до и после  полуночи, так как электричество на хуторе отключали к двадцяти трем часам.     - Жовнер, потрэмай лямпу! – командовал резник.

Я не понимал, почему я жовнер, но к польскому прислушивался с интересом.

В общем, воспоминания свои я писал, но только в свободное от хуторских забот время. Служил у крестьян  парнишкой на побегушках, но, слава Богу, величали меня только паном  профессором.

На беду или к счастью, в моем университете возникла вакансия, и пришлось снова вернуться к трудам, где не надо прикладывать рук. Но только на два учебных года. Кончится контракт – я снова на хутор.

Да, важная деталь: на хуторе вся челядь величала меня профессором на всю губу, а в университете черти-аспиранты, пронюхав все про мою Одиссею, обзывают свого благодетеля всего лишь… ветеринаром.